Как резали Пушкина знатные пушкиноведы типа Лихачева и Ко

Bindu
Администратор
Сообщения: 1865
Зарегистрирован: 03 янв 2008, 03:59
Благодарил (а): 6 раз
Контактная информация:

Как резали Пушкина знатные пушкиноведы типа Лихачева и Ко

Сообщение Bindu » 19 окт 2017, 01:35

"Сказка о рыбаке и рыбке"
Александр Сергеевич посчитал необходимым кое-что из черновой рукописи удалить. В черновой рукописи — после стиха «Не садися не в свои сани!» имеется следующий эпизод, не включенный Пушкиным в окончательный текст: Проходит другая неделя, Вздурилась опять его старуха, Отыскать мужика приказала — Приводят старика к царице, Говорит старику старуха: «Не хочу я быть вольною царицей, Я хочу быть римскою папой!» Старик не осмелился перечить, Не дерзнул поперек слова молвить. Пошел он к синему морю, Видит: бурно черное море, Так и ходят сердитые волны, Так и воют воем зловещим. Стал он кликать золотую рыбку. Добро, будет она римскою папой. Воротился старик к старухе, Перед ним монастырь латынский, На стенах латынские монахи Поют латынскую обедню. Перед ним вавилонская башня. На самой на верхней на макушке Сидит его старая старуха. На старухе сарачинская шапка, На шапке венец латынский, На венце тонкая спица, На спице Строфилус птица. Поклонился старик старухе, Закричал он голосом громким: «Здравствуй, ты, старая баба, Я чай, твоя душенька довольна?» Отвечает глупая старуха: «Врешь ты, пустое городишь, Совсем душенька моя не довольна, Не хочу я быть римскою папой, А хочу быть владычицей морскою, Чтобы жить мне в Окияне-море, Чтоб служила мне рыбка золотая И была бы у меня на посылках». Возникает интереснейший вопрос:откуда тут взялись римская папа,латинский монастырь и пр.? Всё очень просто!В этом случае Пушкин не занимался сочинением СЮЖЕТА. ОН взял сказку братьев Гримм "О рыбаке и его жене" и переработал её.Так же,как Шекспир,который за всю жизнь не сочинил ни одного сюжета, а перерабатывал чужие.Но от этого Шекспир не перестал быть гением! Так вот если взять сказку братьев Гримм,то там мы найдём папу римскую.Вся сказка довольно большая я позволю себе процитировать небольшой фрагмент: Стал перед женой муж и сказал: "Ну, женушка, ты теперь кайзер?" - "Да, я теперь кайзер!" Посмотрел он на нее, полюбовался и сказал: "Небось, женушка, хорошо быть кайзером?" - "Ну, чего ты там стал? - сказала жена. - Я теперь кайзер, а хочу быть папой. Ступай, проси рыбину". - "Ах, женушка! Чего ты еще захотела? Папой ты быть не можешь: папа один на весь крещеный мир! Этого и рыбинка не может сделать". - "Муж! - сказала она. - Я хочу быть папой! Сейчас ступай к морю! Сегодня же хочу быть папой!" - "Нет, женушка, этого не смею я сказать рыбине! Это и нехорошо, да и слишком уж дерзко: папой не может тебя камбала сделать!" - "Коли могла кайзером сделать, сможет и папой! - сказала жена. - Сейчас пошел к морю! Я кайзер, а ты - мой муж! Пойдешь или нет?" Перепугался он и пошел, и совсем упал духом; дрожал, как в лихорадке, и колени у него сами подгибались. Когда подошел он к морю, сильный ветер дул с моря, погоняя облака на небе, и было сумрачно на западе: листья срывало с деревьев, а море плескалось и шумело, ударяясь о берег, и видны были на нем вдали корабли, которые раскачивались и колыхались на волнах. Но все же на небе еще был заметен клочок лазури, хоть и явно было, что с юга надвигается буря. Вышел он на берег, совсем перепуганный, и сказал: Рыба, рыбка, рыбинка, Ты, морская камбала! С просьбою к тебе жена Против воли шлет меня! "Ну, чего она еще хочет? - сказала камбала. "Ох, - проговорил рыбак, - хочет она папою быть!" - "Ступай к ней; будет по ее воле", - сказала камбала. Пошел он обратно и, когда пришел, то увидел перед собою громадную кирху, кругом обстроенную дворцами. Едва пробился он сквозь толпу народа. А внутри кирхи все было освещено тысячами и тысячами свечей, и жена его в одежде из чистого золота сидела на высочайшем троне, а на голове у ней были три большие золотые короны. Кругом ее толпилось много всякого духовенства, а по обе стороны трона стояли в два ряда свечи - от самой большой, толщиной с доброе бревно, до самой маленькой, грошовой свечурочки. А кайзеры и короли стояли перед ней на коленях и целовали ее туфлю. "Женушка, - сказал рыбак, посмотревши на жену, - да ты, видно, папа?" - "Да, я теперь папа!" Смотрел он, смотрел на нее, и казалось ему, что он смотрит на солнышко красное. Немного спустя и говорит он ей: "Ах, женушка, небось хорошо тебе папой быть?" А она сидела перед ним прямо и неподвижно, словно деревянная, и не двигалась, не трогалась с места. И сказал он: "Женушка! Ну, теперь, чай, довольна? Теперь ты папа и уж ничем больше не можешь быть?" - "А вот еще подумаю", - сказала жена. Дальше она пожелал быть Богом.



Bindu
Администратор
Сообщения: 1865
Зарегистрирован: 03 янв 2008, 03:59
Благодарил (а): 6 раз
Контактная информация:

Re: Как резали Пушкина знатные пушкиноведы типа Лихачева и Ко

Сообщение Bindu » 19 окт 2017, 01:50

Взгляд на “Домик в Коломне” А.С.Пушкина как на иносказание, смысл которого пытались извратить и сокрыть, поскольку подавляющее большинство изданий содержит обрезанную редакцию этого далеко не шуточного произведения (вместо 54 октав — 41).
Далее идут те части, которые были выброшены цензурой при самом Пушкине и последующими цензорами, типа Лихачева.

ДОМИК В КОЛОМНЕ

(Стр. 234)

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЙ НАБРОСОК ВСТУПЛЕНИЯ

Пока меня без милости бранят
За цель моих стихов — иль за бесцелье
И важные особы мне твердят,
Что ремесло поэта — не безделье,
Что славы прочной я добьюся вряд,
Что хмель хорош, но каково похмелье?
И что пора б уж было мне давно
Исправиться, хоть это мудрено.

———

Пока сердито требуют журналы,
Чтоб я воспел победы россиян
И написал скорее мадригалы
На бой или на бегство персиян,
А русские Камиллы, Аннибалы
Вперед идут. . . . . . . .

ПРОПУЩЕННЫЕ СТРОФЫ

В ранней редакции за третьей строфой следовало:

IV

У нас война. Красавцы молодые!
Вы, хрипуны (но хрип ваш приумолк),
Сломали ль вы походы боевые?
Видали ль в Персии Ширванский полк?
Уж люди! мелочь, старички кривые,
А в деле всяк из них, что в стаде волк.
Все с ревом так и лезут в бой кровавый.
Ширванский полк могу сравнить с октавой.
392

V

Поэты Юга, вымыслов отцы,
Каких чудес с октавой не творили!
Но мы ленивцы, робкие певцы,
На мелочах мы рифмы заморили,
Могучие нам чужды образцы,
Мы новых стран себе не покорили,
И наших дней изнеженный поэт
Чуть смыслит свой уравнивать куплет.

VI

Ну, женские и мужеские слоги! 1
.. . . . . . . . . . . . . . . . .

VII

Октавы трудны (взяв уловку лисью,
Сказать я мог, что кисел виноград).
Мне, видно, с ними над парнасской высью
Век не бывать. Не лучше ли назад
Скорей вести свою дружину рысью?
Уж рифмами кой-как они бренчат —
Кой-как уж до конца октаву эту
Я дотянул. Стыд русскому поэту!

VIII

Но возвратиться всё ж я не хочу
К четырестопным ямбам, мере низкой.
С гекзаметром... о, с ним я не шучу:
Он мне невмочь. А стих александрийский?..
Уж не его ль себе я залучу?
Извивистый, проворный, длинный, склизкий
И с жалом даже — точная змия;
Мне кажется, что с ним управлюсь я.

IX

Он вынянчен был мамкою не дурой
(За ним смотрел степенный Буало),
Шагал он чинно, стянут был цезурой,
393
Но пудреной пиитике назло
Растреплен он свободною цензурой —
Учение не впрок ему пошло:
Hugo с товарищи, друзья натуры,
Его гулять пустили без цезуры.

X

От школы прежней он уж далеко,
Он предался совсем другим уставам.
Как резвая покойница Жоко,
Александрийский стих по всем составам
Развинчен, гнется, прыгает легко,
Ломается, на диво костоправам —1
Они ворчат: уймется ль негодяй,
Какой повеса! экий разгильдяй!..

XI

О, что б сказал поэт законодатель,
Гроза несчастных, мелких рифмачей,
И ты, Расин, бессмертный подражатель,
Певец влюбленных женщин и царей,
И ты, Вольтер, философ и ругатель,
И ты, Делиль, парнасский муравей,
Что б вы сказали, сей соблазн увидя, —
Наш век обидел вас, ваш стих обидя.

XII

У нас его недавно стали гнать
(Кто первый? — можете у Телеграфа
Спросить и хорошенько всё узнать).
Он годен, говорят, для эпиграфа
Да можно им, порою, украшать
Гробницы или мрамор кенотафа,
До наших мод, благодаря судьбе,
Мне дела нет: беру его себе.
394

Сии октавы служили вступлением к шуточной поэме, уже уничтоженной.

Зачеркнув строфы VII — XII, Пушкин продолжал:

VII

Как весело стихи свои вести
. . . . . . . . . . . . .

VIII

Немного отдохнем на этой точке
. . . . . . . . . . . . .

IX

Что за беда? не все ж гулять пешком 1
. . . . . . . . . . . . .

X

Скажу, рысак! Парнасский иноходец2
. . . . . . . . . . . . .
И табор свой писателей ватага
Перенесла с горы на дно оврага.

XI

И там копышутся себе в грязи
Густой, болотистой, прохладной, клейкой,
Кто с жабой, кто с лягушками в связи,
Кто раком пятится, кто вьется змейкой.
Но, муза, им и в шутку не грози —
Не то тебя покроем телогрейкой
Оборванной и вместо похвалы
Поставим в угол Северной пчелы.

XII

Иль наглою, безнравственной, мишурной
Тебя в Москве журналы прозовут,
Или Газетою Литературной
395
Ты будешь призвана на барский суд,
Ведь нынче время споров, брани бурной,
Друг на друга словесники идут,
Друг друга жмут, друг друга режут, губят
И хором про свои победы трубят...

XIII

Читатель, можешь там глядеть на всех,
Но издали, и смейся то над теми,
То над другими: верх земных утех
Из-за угла смеяться надо всеми.
Но сам в толпу не суйся... или смех
Плохой уж выйдет: шутками однеми
Тебя, как шапками, и враг и друг,
Соединясь, все закидают вдруг.

XIV

Тогда давай бог ноги... Потому-то
Здесь имя подписать я не хочу.
Порой я стих повертываю круто.
Всё ж, видно, не впервой я им верчу,
А как давно? того и не скажу-то.
На критиков я еду, не свищу,
Как древний богатырь — а как наеду...
Что ж? поклонюсь и приглашу к обеду.

XV

Покамест можете принять меня
За старого, обстреленного волка
Или за молодого воробья,
За новичка, в котором мало толка.
У вас в шкапу, быть может, мне, друзья,
Отведена особенная полка,
А может быть, впервой хочу послать
Свою тетрадку в мокрую печать.

XVI

Когда б никто меня под легкой маской
(По крайней мере, долго) не узнал!
Когда бы за меня своей указкой
Другого строго критик пощелкал,
Уж то-то б неожиданной развязкой
396
Я все журналы после взволновал!
Но полно, будет ли такой мне праздник?
Нас мало. Не укроется проказник

XVII

А вероятно, не заметят нас,
Меня, с октавами моими купно.
Однако ж нам пора. Ведь я рассказ
Готовил — а шучу довольно крупно
И ждать напрасно заставляю вас.
Язык мой враг мой: всё ему доступно,
Он обо всем болтать себе привык!..
Фригийский раб, на рынке взяв язык,

XVIII

Сварил его... (у господина Копа
Коптят его). Езоп его потом
Принес на стол... Опять! зачем Езопа
Я вплел с его вареным языком
В мои стихи? Что вся прочла Европа,
Нет нужды вновь беседовать о том.
Насилу-то, рифмач я безрассудный,
Отделался от сей октавы трудной.

Bindu
Администратор
Сообщения: 1865
Зарегистрирован: 03 янв 2008, 03:59
Благодарил (а): 6 раз
Контактная информация:

Re: Как резали Пушкина знатные пушкиноведы типа Лихачева и Ко

Сообщение Bindu » 19 окт 2017, 01:53

54 октавы в полной версии. 54 х 2 = 108. 22 октавы являются размышлением философского характера.
А. С. Пушкин



ДОМИК В КОЛОМНЕ



Поэма. Полный вариант из 54 октав



Modo vir, modo femina

Ovidius

То мужчина, то женщина

Овидий



I



Четырехстопный ямб мне надоел:

Им пишет всякий. Мальчикам в забаву

Пора б его оставить. Я хотел

Давным-давно приняться за октаву.

А в самом деле: я бы совладел

С тройным созвучием. Пущусь на славу!

Ведь рифмы запросто со мной живут;

Две придут сами, третью приведут.



II



А чтоб им путь открыть широкий, вольный,

Глаголы тотчас им я разрешу ...

Вы знаете, что рифмой наглагольной

Гнушаемся мы. Почему? спрошу.

Так писывал Шихматов богомольный,

По большей части так и я пишу.

К чему, скажите? уж и так мы голы:

Отныне в рифмы буду брать глаголы.



III



Не стану их надменно браковать,

Как рекрутов, добившихся увечья,

Иль как коней, за их плохую стать, -

А подбирать союзы да наречья;

Из мелкой сволочи вербую рать.

Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,

Хоть весь словарь; что слог, то и солдат -

Все годны в строй: у нас ведь не парад,



IV



У нас война! Красавцы молодые,

Вы хрипуны (но хрип ваш приумолк),

Сломали ль вы походы боевые?

Видали ль в Персии Ширванский полк?

Уж люди! мелочь, старички кривые,

А в деле всяк из них, что в стаде волк!

Все с ревом так и лезут в бой кровавый:

Ширванский полк могу сравнить с октавой.



V



Поэты Юга, вымыслов отцы,

Каких чудес с октавой ни творили?

Но мы, ленивцы, робкие певцы,

На мелочах мы рифму заморили.

Могучие нам чужды образцы.

Мы новых стран себе не покорили

И наших дней изнеженный поэт

Чуть смыслит свой уравнивать куплет.



VI



Но возвратиться все ж я не хочу

К четырестопным ямбам, мере низкой ...

С гекзаметром ... О, с ним я не шучу:

Он мне не в мочь. А стих александрийский?..

Уж не его ль себе я залучу?

Извилистый, проворный, длинный, склизкий

И с жалом даже - точная змия;

Мне кажется, что с ним управлюсь я.



VII



Он вынянчен был мамкою не дурой:

(За ним смотрел степенный Буало),

Шагал он чинно, стянут был цезурой;

Но, пудреной пиитике назло,

Растрепан он свободною цензурой -

Учение не в прок ему пошло:

Hugo с товарищи, друзья натуры,

Его гулять пустили без цезуры.



VIII



О, что б сказал поэт-законодатель,

Гроза несчастных мелких рифмачей!

И ты, Расин, бессмертный подражатель,

Певец влюбленных женщин и царей!

И ты, Вольтер, философ и ругатель,

И ты, Делиль, парнасский муравей,

Что б вы сказали, сей соблазн увидя? -

Наш век обидел вас, ваш стих обидя!



IX



У нас его недавно стали знать.

(Кто первый? Можете у "Телеграфа"

Спросить и хорошенько все узнать).

Он годен, говорят, для эпиграфа,

Да можно им, порою, украшать

Гробницы или мрамор кенотафа;

До наших мод, благодаря судьбе,

Мне дела нет: беру его себе!



X



Ну, женские и мужеские слоги!

Благословясь, попробуем: слушай!

Равняйтеся, вытягивайте ноги,

И по три в ряд в октаву заезжай!

Не бойтесь, мы не будем слишком строги;

Держись вольней и только не плошай,

А там уже привыкнем, слава Богу,

И выедем на ровную дорогу.



XI



Как весело стихи свои вести

Под цифрами, в порядке, строй за строем,

Не позволять им в сторону брести,

Как войску, в пух рассыпанному боем!

Тут каждый слог замечен и в чести,

Тут каждый стих глядит себе героем,

А стихотворец ... с кем же равен он?

Он Тамерлан, иль сам Наполеон.



XII



Немного отдохнем на этой точке.

Что? перестать или пустить на пе?..

Признаться вам, я в пятистопной строчке

Люблю цезуру на второй стопе.

Иначе стих то в яме, то на кочке,

И хоть лежу теперь на канапе,

Все кажется мне, будто в тряском беге

По мерзлой пашне мчусь я на телеге.



XIII



Что за беда? Не все ж гулять пешком

По невскому граниту, иль на бале

Лощить паркет, или скакать верхом

В степи киргизской. Поплетусь-ка дале,

Со станции на станцию шажком,

Как говорят о том оригинале,

Который, не кормя, на рысаке

Приехал из Москвы к Неве-реке.



XIV



Скажу, рысак!.. Парнасский иноходец

Его не обогнал бы. Но Пегас

Стар, зуб уж нет. Им вырытый колодец

Иссох. Порос крапивою Парнас;

В отставке Феб живет, а хороводец

Старушек муз уж не прельщает нас,

И табор свой с классических вершинок

Перенесли мы на толкучий рынок.



XV



И там себе мы возимся в грязи,

Торгуемся, бранимся так, что любо,

Кто в одиночку, кто с другим в связи,

Кто просто врет, кто врет еще сугубо.

Но муза никому здесь не грози -

Не то тебя прижмут довольно грубо,

И вместо лестной общей похвалы

Поставят в угол "Северной Пчелы"!



XVI



Иль наглою, безнравственной, мишурной

Тебя в Москве журналы прозовут,

Или "Газетою Литературной"

Ты будешь призвана на барский суд.

Ведь нынче время споров, брани бурной;

Друг на друга словесники идут,

Друг друга режут и друг друга губят

И хором про свои победы трубят!



XVII



Блажен, кто издали глядит на всех,

И, рот зажав, смеется то над теми,

То над другими. Верх земных утех

Из-за угла смеяться надо всеми!

Но сам в толпу не суйся ... или смех

Плохой уж выйдет: шутками одними,

Тебя, как шапками, и враг и друг,

Соединясь, все закидают вдруг.



XVIII



Тогда давай Бог ноги. Потому-то

Здесь имя подписать я не хочу.

Порой я стих повертываю круто,

Все ж видно - не впервой я им верчу!

А как давно? Того и не скажу-то.

На критиков я еду, не свищу,

Как древний богатырь - а как наеду ...

Что ж? Поклонюсь - и приглашу к обеду.



XIX



Покамест можете принять меня

За старого, обстрелянного волка,

Или за молодого воробья,

За новичка, в котором мало толка.

У вас в шкапу, быть может, мне, друзья,

Отведена особенная полка,

А может быть впервой хочу послать

Свою тетрадку в мокрую печать.



XX



Ах, если бы меня, под легкой маской,

Никто в толпе забавной не узнал!

Когда бы за меня своей указкой

Другого строгий критик пощелкал!

Уж то-то б неожиданной развязкой

Я все журналы после взволновал!

Но полно, будет ли такой мне праздник?

Нас мало. Не укроется проказник!



XXI



А вероятно, не заметят нас:

Меня с октавами моими купно.

Однакож нам пора. Ведь я рассказ

Готовил - а шучу довольно крупно

И ждать напрасно заставляю вас.

Язык мой враг мой: все ему доступно,

Он обо всем болтать себе привык!..

Фригийский раб, на рынке взяв язык,



XXII



Сварил его... (у господина Копа

Коптят его). Эзоп его потом

Принес на стол ... Опять! зачем Эзопа

Я вплел с его вареным языком

В мои стихи? Что вся прочла Европа,

Нет нужды вновь беседовать о том.

Насилу-то, рифмач я безрассудный,

Отделался от сей октавы трудной.



XXIII



Усядься, муза; ручки в рукава,

Под лавку ножки! Не вертись, резвушка!

Теперь начнем. - Жила-была вдова,

Тому лет восемь, бедная старушка,

С одною дочерью. У Покрова

Стояла их смиренная лачужка

За самой будкой. Вижу я теперь

Светелку, три окна, крыльцо и дверь.



XXIV



Дни три тому туда ходил я вместе

С одним знакомым перед вечерком.

Лачужки этой нет уж там. На месте

Ее построен трехэтажный дом.

Я вспомнил о старушке, о невесте,

Бывало, тут сидевших под окном,

О той поре, когда я был моложе,

Я думал: живы ли они? - И что же?



XXV



Мне стало грустно: на высокий дом

Глядел я косо. Если в эту пору

Пожар его бы охватил кругом,

То моему б озлобленному взору

Приятно было пламя. Странным сном

Бывает сердце полно; много вздору

Приходит нам на ум, когда бредем

Одни или с товарищем вдвоем.



XXVI



Тогда блажен, кто крепко словом правит

И держит мысль на привязи свою,

Кто в сердце усыпляет или давит

Мгновенно прошипевшую змию;

Но кто болтлив, того молва прославит

Вмиг извергом ... Я воды Леты пью,

Мне доктором запрещена унылость;

Оставим это, - сделайте мне милость!



XXVII



Старушка (я стократ видал точь-в-точь

В картинах Рембрандта такие лица)

Носила чепчик и очки. Но дочь

Была, ей-ей, прекрасная девица;

Глаза и брови - темные как ночь,

Сама бела, нежна - как голубица;

В ней вкус был образованный. Она

Читала сочиненья Эмина,



XXVIII



Играть умела также на гитаре,

И пела: Стонет сизый голубок,

И Выду ль я, и то, что уж постаре,

Все, что у печки в зимний вечерок

Иль скучной осенью при самоваре,

Или весною, обходя лесок,

Поет уныло русская девица,

Как музы наши грустная певица.



XXIX



Фигурно иль буквально: всей семьей,

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская. Известная примета!

Начав за здравие, за упокой

Сведем как раз. Печалию согрета

Гармония и наших муз и дев,

Но нравится их жалобный напев.



XXX



Параша (так звалась красотка наша)

Умела мыть и гладить, шить и плесть;

Всем домом правила одна Параша;

Поручено ей было счеты весть,

При ней варилась гречневая каша

(Сей важный труд ей помогала несть

Стряпуха Фекла, добрая старуха,

Давно лишенная чутья и слуха).



XXXI



Старушка мать, бывало, под окном

Сидела; днем она чулок вязала,

А вечером, за маленьким столом,

Раскладывала карты и гадала.

Дочь, между тем, весь обегала дом,

То у окна, то на дворе мелькала,

И кто бы ни проехал иль ни шел,

Всех успевала видеть (зоркий пол!).



XXXII



Зимою ставни закрывались рано,

Но летом до ночи растворено

Все было в доме. Бледная Диана

Глядела долго девушке в окно.

(Без этого ни одного романа

Не обойдется: так заведено!).

Бывало, мать давным-давно храпела,

А дочка на луну еще смотрела



XXXIII



И слушала мяуканье котов

По чердакам, свиданий знак нескромный,

Да стражи дальний крик, да бой часов -

И только. Ночь над мирною Коломной

Тиха отменно! Редко из домов

Мелькнут две тени. Сердце девы томной

Ей слышать было можно, как оно

В упругое толкалось полотно.



XXXIV



По воскресеньям, летом и зимою,

Вдова ходила с нею к Покрову,

И становилася перед толпою

У крылоса налево. Я живу

Теперь не там, но верною мечтою

Люблю летать, заснувши наяву,

В Коломну, к Покрову - и в воскресенье

Там слушать русское богослуженье.



XXXV



Туда, я помню, ездила всегда

Графиня ... (звали как, не помню, право).

Она была богата, молода;

Входила в церковь с шумом, величаво;

Молилась гордо (где была горда!).

Бывало, грешен! все гляжу направо,

Все на нее. Параша перед ней

Казалась, бедная, еще бедней.



XXXVI



Порой графиня на нее небрежно

Бросала важный взор свой. Но она

Молилась Богу тихо и прилежно

И не казалась им развлечена.

Смиренье в ней изображалось нежно,

Графиня же была погружена

В самой себе, в волшебстве моды новой,

В своей красе надменной и суровой.



XXXVII



Она казалась хладный идеал

Тщеславия. Его б вы в ней узнали;

Но сквозь надменность эту я читал

Иную повесть: долгие печали,

Смиренье жалоб ... В них-то я вникал;

Невольный взор они-то привлекали ...

Но это знать графиня не могла,

И, верно, в список жертв меня внесла.



XXXVIII



Она страдала, хоть была прекрасна

И молода, хоть жизнь ее текла

В роскошной неге; хоть была подвластна

Фортуна ей; хоть мода ей несла

Свой фимиам, - она была несчастна.

Блаженнее стократ ее была,

Читатель, новая знакомка ваша,

Простая, добрая моя Параша.



XXXIX



Коса змией на гребне роговом,

Из-за ушей змиею кудри русы,

Косыночка крест-накрест иль узлом,

На тонкой шее восковые бусы -

Наряд простой; но пред ее окном

Все ж ездили гвардейцы черноусы,

И девушка прельщать умела их

Без помощи нарядов дорогих.



XL



Меж ними кто ее был сердцу ближе,

Или равно для всех она была

Душою холодна? увидим ниже.

Покамест мирно жизнь она вела,

Не думая о балах, о Париже,

Ни о Дворе (хоть при Дворе жила

Ее сестра двоюродная, Вера

Ивановна, супруга гоф-фурьера).



XLI



Но горе вдруг их посетило дом:

Стряпуха, возвратясь из бани жаркой,

Слегла. Напрасно чаем и вином,

И уксусом, и мятною припаркой

Ее лечили. В ночь пред Рождеством

Она скончалась. С бедною кухаркой

Они простились. В тот же день пришли

За ней, и гроб на Охту отвезли.



XLII



Об ней жалели в доме, всех же боле

Кот Васька. После вдовушка моя

Подумала, что два-три дня - не доле -

Жить можно без кухарки; что нельзя

Предать свою трапезу Божьей воле.

Старушка кличет дочь: "Параша!" - "Я!"

"Где взять кухарку? Сведай у соседки,

Не знает ли. Дешевые так редки".



XLIII



"Узнаю, маменька". - И вышла вон,

Закутавшись. (Зима стояла грозно,

И снег скрипел, и синий небосклон,

Безоблачен, в звездах сиял морозно).

Вдова ждала Парашу долго: сон

Ее клонил тихонько; было поздно,

Когда Параша тихо к ней вошла,

Сказав: "вот я кухарку привела".



XLIV



За нею следом, робко выступая,

Короткой юбочкой принарядясь,

Высокая, собою недурная,

Шла девушка и, низко поклонясь,

Прижалась в угол, фартук разбирая.

"А что возьмешь?" - спросила, обратясь,

Старуха. - "Все, что будет вам угодно", -

Сказала та смиренно и свободно.



XLV



Вдове понравился ее ответ.

"А как зовут?" - "А Маврой". - "Ну, Мавруша,

Живи у нас; ты молода, мой свет;

Гоняй мужчин. Покойница Феклуша

Служила мне в кухарках десять лет,

Ни разу долга чести не наруша.

Ходи за мной, за дочерью моей;

Усердна будь; присчитывать не смей".



XLVI



Проходит день, другой. В кухарке толку

Довольно мало: то переварит,

То пережарит, то с посудой полку

Уронит; вечно все пересолит.

Шить сядет - не умеет взять иголку;

Ее бранят - она себе молчит;

Везде, во всем уж как-нибудь подгадит.

Параша бьется, а никак не сладит.



XLVII



Поутру, в воскресенье, мать и дочь

Пошли к обедне. Дома лишь осталась

Мавруша; видите ль: у ней всю ночь

Болели зубы; чуть жива таскалась;

Корицы нужно было натолочь, -

Пирожное испечь она сбиралась.

Ее оставили; но в церкви вдруг

На старую вдову нашел испуг.



XLVIII



Она подумала: "В Маврушке ловкой

Зачем к пирожному припала страсть?

Пирожница, ей-ей, глядит плутовкой!

Не вздумала ль она нас обокрасть

Да улизнуть? Вот будем мы с обновкой

Для праздника! Ахти, какая страсть!"

Так думая, старушка обмирала,

И наконец, не вытерпев, сказала:



XLIX



"Стой тут, Параша. Я схожу домой:

Мне что-то страшно". Дочь не разумела,

Чего ей страшно. С паперти долой

Чуть-чуть моя старушка не слетела;

В ней сердце билось, как перед бедой.

Пришла в лачужку, в кухню посмотрела -

Мавруши нет. Вдова к себе в покой

Вошла - и что ж? о Боже! страх какой!



L



Пред зеркальцем Параши, чинно сидя,

Кухарка брилась. Что с моей вдовой?

"Ах, ах!" и шлепнулась. Ее увидя,

Та, второпях, с намыленной щекой

Через старуху (вдовью честь обидя)

Прыгнула в сени, прямо на крыльцо,

Да ну бежать, закрыв себе лицо.



LI



Обедня кончилась; пришла Параша.

"Что, маменька?" - "Ах, Пашенька моя!

Маврушка ..." - "Что, что с ней?" - "Кухарка наша ...

Опомниться досель не в силах я ...

За зеркальцем ... вся в мыле ..." - "Воля ваша

Мне, право, ничего понять нельзя.

Да где ж Мавруша?" - "Ах, она разбойник!

Она здесь брилась ... точно мой покойник!"



LII



Параша закраснелась или нет,

Сказать вам не умею; но Маврушки

С тех пор как не было, - простыл и след;

Ушла, не взяв в уплату ни полушки

И не успев наделать важных бед.

У красной девушки и у старушки

Кто заступил Маврушу? признаюсь,

Не ведаю и кончить тороплюсь.



LIII



"Как, разве все тут? Шутите!" - "Ей-Богу". -

"Так вот куда октавы нас вели!

К чему ж такую подняли тревогу,

Скликали рать и с похвальбою шли?

Завидную ж вы избрали дорогу!

Ужель иных предметов не нашли?

Да нет ли хоть у вас нравоученья?" -

" Нет ... или есть: минуточку терпенья ...



LIV



Вот вам мораль: по мненью моему,

Кухарку даром нанимать опасно;

Кто ж родился мужчиною, тому

Рядиться в юбку странно и напрасно:

Когда-нибудь придется же ему

Брить бороду себе, что несогласно

С природой дамской ... Больше ничего

Не выжмешь из рассказа моего".



Октябрь 1830 г., Болдино

Bindu
Администратор
Сообщения: 1865
Зарегистрирован: 03 янв 2008, 03:59
Благодарил (а): 6 раз
Контактная информация:

Re: Как резали Пушкина знатные пушкиноведы типа Лихачева и Ко

Сообщение Bindu » 19 окт 2017, 02:11

Изображение

Ссылка на 1903 год. Вот предисловие.
Источник: https://vk.com/doc260414771_331421918?hash=c0650b40ab5fd09c12&dl=df9f44e9356f326e03
Изображение

ПУШКИН -- П. А. ПЛЕТНЕВУ 9 декабря 1830 г. Москва Милый! я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня и насилу с нею сладил -- но слава богу -- сладил. Насилу прорвался я и сквозь карантины -- два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Пришли мне денег сколько можно более. Здесь ломбард закрыт, и я на мели. Что "Годунов"? Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы "Онегина", 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme1. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: "Скупой рыцарь", "Моцарт и Салиери", "Пир во время чумы" и "Дон Жуан". Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное) {для тебя единого. (Примеч. Пушкина.)}. Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется -- и которые напечатаем также Anonyme 2. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. Итак, русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль -- но чего смотрел и Дельвиг? охота ему было печатать конфектный билетец этого несносног